Искусство и жизнь

01.10.2018 Искусство и жизнь

«Все, что мы видим вокруг себя, в той или иной степени искажено нашими привычками... Чтобы воспринимать вещи, как они есть, требуется усилие, и даже решимость. И художнику, который должен смотреть на жизнь глазами ребенка, без них просто никак...» — писал выросший среди тусклых свекольных полей Анри Матисс, когда в первый раз столкнулся с цветом и светом Средиземноморья. Оттуда же черпали вдохновение и другие мастера — Пикассо, Боннар, Ренуар, Дерен, Майоль, Шагал, Дюфи… Следовать по стопам тех, у кого с чувством прекрасного было все в порядке, — гарантия душеприятного маршрута по югу Франции.

Немудрено, что «киноварное побережье» (Côte Vermeille), как его называют из-за цвета скал на утреннем солнце, питало знаменитых художников. Пейзаж всегда смотрится достойно, когда горы спускаются прямо к морю. А когда море — Средиземное, горы — Пиренеи, а место — побережье между Каталонией и Францией, то тут есть все нужное для одного из красивейших мест в Европе и, в отличие от Лазурного Берега, гораздо менее заезженного.

По церкви Нотр-Дам Дезанж, чья поднимающаяся из воды колокольня приковывала к себе взгляд, я сразу узнал Кольюр. Когда-то давно колокольня была еще и маяком, и это простое по замыслу, но метафорическое по сути совмещение функций, наверное, сыграло не последнюю роль в манящей мелодии кольюрской гавани. На полотнах Матисса и других художников этот пейзаж попадается не раз. Оригинал, хотя и был, несомненно, величествен, больше напоминал милую открытку, нежели произведения искусства, в свое время неприятно удивившие парижский истеблишмент буйными красками.

И только бросив вещи в отеле у вокзала, где в 1905 году с женой и мольбертом сошел с поезда Матисс, и смешавшись с толпой на улочках, которые спускались к кобальтовому морю, нависавшему над черепичными крышами, я ощутил, как все больше подпадаю под магию Кольюра, и понял, почему заезжие мастера считали его «бесконечно будоражащим». Взбудоражил он и меня, а ведь всего лишь что-то нашептывал ветерком в пальмах над пляжем. Даже на загорающих топлес дам я смотрел тут по-другому, вспоминая, что Матисс мог нарисовать женщину 14 мазками, восемь из которых приходились на лицо. «Надо всегда искать, чего хочет линия... где она хочет появиться и где исчезнуть», —наставлял он своих учеников.

Популярна здесь и другая его фраза: «Нигде во Франции небо не бывает таким голубым, как в Кольюре». Теперь эти слова позаимствовал для своей рекламной кампании местный комитет по туризму, а в свое время Матисс выманил ими из Парижа Дерена. В то лето 1905-го Матисс и Дерен работали без устали и к осени выставили свои кричащие красками работы в Париже в случайном окружении из ренессансных бронзовых скульптур, что дало повод одному из критиков съязвить: мол, вот Донателло, а вот дикие звери (les fauves). Так Кольюр непроизвольно оказался у истоков движения фовистов, к которому потом примкнули Брак, Дюфи и Марке. Сегодня по всему Кольюру в тех местах, откуда его писали художники, расставлены рамки, через которые обыватели как бы могут увидеть натуру глазами мэтров. На всякий случай тут же привинчены репродукции работ, чтобы можно было сравнить свое видение с мастерским.

В Кольюре художники собирались в кафе на набережной Hôel des Templiers. К нему не заросла тропа и поныне, и не зайти туда на бокал банюльса и на тарелку соленых кольюрских анчоусов никак нельзя. Анчоусы пользовались таким бешеным спросом на престольных кухнях Европы, что были освобождены от безжалостного французского соляного налога. Без малого сотню лет «Тамплиерами» заправляет каталанское семейство Пу. «Бабка открыла кафе в конце XIX века, родители развернули его в ресторан в 1946-м и добавили гостиницу в 1953-м. Я нигде не был. Да и нет особой необходимости —все великие сами к нам жаловали», —без хвастовства сказал мне мсье Жожо Пу, отрабатывающий за стойкой, сделанной из рыбацкой лодки, свой восьмой десяток. Художники любили его заведение и дарили свои полотна. Их репродукции висят, лежат и стоят везде (оригиналы Матисса, Пикассо и Дюфи, разумеется, хранятся в банковском сейфе). «У нас где-то две тысячи работ, —говорит Жожо, —и каждая из них —частичка моей жизни».

На Кот-Вермей не очень и чувствуется, что это Франция. Здесь по-испански поздно обедают и ужинают. Но сказать местным, что тут как в Испании —значит получить в ответ приподнятую бровь. Здесь говорят на каталанском, красно-желтые каталанские флаги висят рядом с триколором, названия улиц написаны на обоих языках, и зарзуэла здесь попадается в меню куда чаще, чем буйабес. В местечке Сэре даже устраивают бега с быками, как в Памплоне, и, встав в круг, танцуют сардану. «В круг пускают всех, кто захочет, потому что в танце лишь три па», —сказал мне Жожо. Я прикинул, что с тремя па я не ударю лицом в грязь, и поехал в Сэре, хоть и был он в стороне от моря.

Название Сэре (от латинского «вишня») отсылает к римлянам, которые пристрастились к диким вишням на склонах холмов, но сегодня городок манит изобразительными плодами: в 1950 году скульптор Пьер Брюн основал здесь музей современного искусства. Коллекции положили начало Пикассо и Матисс, отдав музею свои работы. Позднее их примеру последовали Миро, Шагал, Дали, Сутин и другие. В 1982 году барселонский архитектор Хайме Фрейха кое-что перестроил и добавил два внутренних дворика, наполнив галереи средиземноморским светом. Уже издалека заметно, что Сэре не только фовистское, но и кубистское место: белые и оранжевые прямоугольники домов и крыш сталкиваются с темно-зелеными треугольниками холмов. Подъехав поближе, замечаю, как выделяются на фоне пастельных стен яркие разноцветные ставни.

«Каждый год Пикассо приезжал в обществе новой дамы», — скорее с удивлением, чем с порицанием, открыла мне глаза на источник вдохновения мастера служащая туристского офиса, показывая мне его любимые места, как, например, балкон «Гран Кафе» на бульваре Жоффре, с которого и сегодня интересно смотреть на жизнь. Несмотря на богатое живописное приданое, Сэре скромен и обходится без светофоров и строгих парковочных правил, нарушители которых призваны пополнять бюджеты маленьких французских городков. Импровизированные выставки подающих надежды возникают тут в самых разных местах: во дворах, где картины делят пространство с сохнущим бельем, в бывшей больничной часовне «Капалетта» или в баре «Пабло» на площади Пикассо. Узнав, что я остановился в отеле «Видал», бармен улыбнулся, мол, он из самых дешевых в городке. Между тем отель принадлежит местному художнику Марку Фурке, и в его завешанном картинами ресторане чувствуешь себя в эпизодической роли в старом фильме, снятом по пьесе Марселя Паньоля.

Уезжая из Сэре, я бросил последний взгляд на него с элегантного моста Пон дю Дьябль, названного так потому, что в XIV веке, когда он был построен, никто не мог объяснить, что удерживало от обрушения в воды реки Теш его арочный пролет, бывший тогда самым большим в мире. Вот и приписали мастерство строителей нечистой силе, хотя, наверное, и в те далекие времена в Сэре правили те же силы света, формы и цвета, что и при Пикассо.

К юго-западу от Кольюра шоссе D86 петляет между виноградниками и уходит от моря, но потом возвращается к нему в Банюльсе-сюр-Мер, где кто не рыбак, тот виноградарь. Терруар здесь с легко узнаваемым характером, потому что почва сухая и склоны крутые, технике не пройти, все делается вручную. На этой земле родился и жил скульптор Аристид Майоль, чью мызу его натурщица и муза Дина Верни спасла от забвения, устроив в ней мемориальный музей. Майоль похоронен тут же, в саду, под печальным взором скульптуры, олицетворяющей «Средиземноморье», которое у французов женского рода —La Méiterrané. Игравший подле нее Шарль (как потом выяснилось —потомок скульптора) развеивал сумрачность композиции. Как былой экскурсовод, он вызвался показать мне кухню —скульптор был важным кулинаром и подкармливал собратьев по цеху.

В 70-е, прикрываясь своим антифашистским прошлым, Дина (а она тайком от Майоля выводила тропками в Испанию французских евреев, за что получила орден Почетного легиона) приезжала в СССР и устраивала советским авангардистам выставки на Западе. Стоило мне вскользь упомянуть, что я был когда-то знаком с героиней французского Сопротивления, как меня уже везли в соседнюю долину к известному в округе виноделу Ивону Берта-Майолю, внучатому племяннику и самому близкому живому родственнику Аристида (сын скульптора Люсьен умер в 1972-м, не оставив потомства).

Ивон ждал нас на пороге. Седая борода делала его неотличимым от портретов Майоля, которые я только что видел в музее: «Сегодня неплохой ветер, и мы собирались выйти в море. Вы с нами?»

«Здесь все говорит об истории любви гор и моря», —через каких-то полчаса рассказывал он, когда шхуна «Молли Мог» легла на курс к маяку на мысе Беар и Кот-Вермей предстал с моря во всем величии. «Нет моряка, равнодушного к божественной крови земли, и нет рыбака, под сетями которого не нашлось бы бочонка с вином. В Банюльсе меня любят дразнить: «Эй, виноградарь, ты никогда не разлюбишь море!» Они правы: лозы и волны делают меня счастливым». И он отпил сделанного своими руками белого и плеснул несколько капель в морскую пену.